щее.
   - Потому что очень спешим.
   - Вернее, потому, что человеческим жизням грозит опасность.
   Она налила себе еще водки, рука ее была совершенно твердой, точной и
  твердой, как всегда, когда на душе у нее скребли кошки.
   - Жизням евреев, - уточнила она.
   - Разве "человеческая жизнь" и "жизнь еврея" понятия разные?
   - Еще бы! Бог мой! Подумать только: Киссинджер может засыпать бомбами
  несчастных кампучийцев, и никто пальцем о палец не ударит, чтобы остановить
  его! Израильтяне могут сколько угодно издеваться над палестинцами. Но стоит
  кокнуть парочку раввинов где-нибудь во Франкфурте - и готово: это тут же
  объявляется всемирным бедствием! Разве я не права?
   Она не смотрела на него, устремив взгляд на какого-то воображаемого
  противника, но краем глаза видела, как он решительно направился к ней. На
  секунду в ней. вспыхнула надежда, что право выбора сейчас будет отнято у
  нее. Однако вместо того чтобы подойти, он прошел к окну и отпер балконную
  дверь, словно желая, чтобы ворвавшийся уличный шум поглотил звук ее голоса.
   - Бедствия, конечно, и то и другое, - спокойно ответил он, выглядывая
  наружу. - Можешь узнать у меня, что чувствовали обитатели Кирьят-Шмонах,
  видя, как падают палестинские снаряды. Или попросить кибуцников рассказать
  тебе, как воют снаряды "катюш", по сорок штук одновременно, а они ведут
  детей в убежище, делая вид, что все это веселая игра. - Он замолчал и
  тоскливо вздохнул, словно устал от подобных размышлений и