поров с самим
  собой. - Однако, - прибавил он уже более деловым тоном, - в следующий раз,
  когда обратишься к этому примеру, советую помнить, что Киссинджер тоже
  еврей. В политике Мишель знаток не большой, но это то немногое, что ему
  известно.
   Она прикусила костяшки пальцев и вдруг поняла, что плачет. Он подошел,
  сел рядом с ней на кровать. Она ожидала, что он обнимет ее за плечи, найдет
  какие-то иные, мудрые слова или же просто займется любовью, что, надо
  сказать, было бы ей всего приятнее, но ничего подобного не произошло. Он не
  мешал ей плакать, но мало-помалу ей стало казаться, что и он готов
  расплакаться вместе с ней. И его молчание утешало лучше всяких слов.
  Казалось, целую вечность они провели так, рядом, потом она вздохнула -
  глубоко, сдавленно, прерывисто. Но и тогда он не пошевелился, не сделал ни
  единого движения ни к ней, ни от нее.
   - Осси, - без всякой надежды на ответ прошептала она и опять взяла его за
  руку. - Кто же ты, черт возьми? Что ты чувствуешь во всей этой жестокой
  неразберихе?
   И, подняв голову, прислушалась к звукам чужой жизни в соседних комнатах.
  Жалобное хныканье бессонного младенца. Яростный спор супружеской пары.
  Услыхала какой-то шорох на балконе и обернулась как раз в тот момент, когда
  на пороге возникла Рахиль в махровом спортивном костюме, с мешочком для
  банных принадлежностей и термосом.
  
  ***
  
   Она лежала без сна, слишком измученная, чтобы заснуть. В Ноттингеме так
  никогда не