е можно предположить, что некое чувство
  незаметно вползло в него в полутьме, - чувство, которое он предпочел бы не
  впускать в себя? - Я хочу только сказать, что на этой стадии, - голос его
  снова окреп, - если пелена почему-то спадет с твоих глаз или тебе изменит
  мужество, ты. естественно, должна сказать "нет".
   - Я задала тебе вопрос. Почему ты сам не хочешь вести машину - ты,
  Мишель?
   Он быстро отвернулся к окну, чтобы, как почудилось Чарли, многое в себе
  подавить, прежде чем ответить.
   - Мишель говорит тебе только это, - начал он с вынужденной терпеливостью.
  - Что бы ни было в машине... - А из окна ему виден был "мерседес", стоявший
  на площади под охраной "фольксвагена". - ...Это крайне необходимо для нашей
  великой борьбы, но в то же время очень опасно. Если водителя задержат в
  любой точке этого восьмисотмильного пути, везет ли он подрывную литературу
  или какой-либо другой материал, например какие-то обращения, - улики будут
  изобличающими. И ничто - ни нажим по дипломатическим каналам, ни
  первоклассные адвокаты - не спасет его от весьма тяжких последствий. Так что
  если тебя заботит собственная шкура, ты должна это учесть. - И добавил
  голосом, совсем не похожим на голос Мишеля:
   - У тебя ведь своя жизнь, Чарли. Ты - это не мы.
   Именно это отсутствие твердости в его тоне - пусть еле заметное - придало
  ей решимости, которой она до сих пор при нем не чувствовала.
   - Я спросила, почему он сам не поведет машину. И все еще жду ответа.