теперь положи все это, пожалуйста, в сумку, - сказал он и стал
  наблюдать, как она принялась раскладывать по-своему платок, губные помады,
  водительские права, мелкую монету, бумажник, сувениры, ключи и прочую
  ерунду, старательно подобранную, чтобы при осмотре все говорило в пользу ее
  легенды.
   - А как насчет писем? - спросила она. И, следуя манере Иосифа, помолчала.
  - Все эти его страстные письма - я, конечно же, стала бы возить их с собой,
  верно?
   - Мишель этого не позволил бы. У тебя строжайшие инструкции держать
  письма в надежном месте на твоей квартире и, уж во всяком случае, не
  пересекать с ними границы. Впрочем... - Он достал из бокового кармана куртки
  маленькую книжечку-дневник в целлофане. У книжечки была матерчатая обложка и
  в корешок вставлен карандашик. - Поскольку сама ты дневник не ведешь, мы
  решили вести его за тебя, - пояснил он.
   Чарли покорно взяла книжечку и вынула ее из целлофана. Достала
  карандашик. На нем виднелись следы зубов, а она до сих пор жевала карандаши.
  Она перелистала с полдюжины страничек. Швили сделал немного записей, но все
  - в ее стиле. В Ноттингемский период - ничего: Мишель вошел ведь в ее жизнь
  без предупреждения. В Йорке уже появляется большое "М" со знаком вопроса,
  обведенное кружком. В конце того же дня - большая мечтательная загогулина:
  витая в облаках, она чертила такие. Указана марка машины, которой она
  пользовалась: "На "фиате" - в собор св. Евстафия, 9 ч. утра". Упомянуто про
  мать: