же
  расцеловала бы обоих за их невероятно милую, наивную широту. Пропустили -
  значит, черт подери, она хороша. Чарли посмотрела в зеркальце заднего вида и
  еще долго видела, как милые существа махали ей на прощание, забыв про все
  прибывавшие машины.
   Никогда в жизни она еще так не любила представителей власти.
  
  ***
  
   Шимон Литвак приступил к своему долгому наблюдению рано утром, за восемь
  часов до того, как пришло сообщение, что Чарли благополучно пересекла
  границу, и через две ночи и один день после того, как Иосиф от имени Мишеля
  послал две одинаковые телеграммы женевскому адвокату для передачи его
  клиенту. Время подходило к середине дня, и Литвак уже трижды менял своих
  наблюдателей, но никто из них не томился, все были бдительны, и ему
  приходилось не понукать их, а уговаривать хорошенько отдыхать между
  дежурствами.
   Со своего поста у окна номера-люкс в старом отеле Литвак смотрел на
  прелестную рыночную площадь, главную особенность которой составляли две
  традиционные гостиницы с выставленными на улицу столиками, небольшая
  площадка для машин и вполне сносный старый вокзал с куполом луковицей над
  кабинетом начальника. Ближайшая к нему гостиница называлась "Черный лебедь"
  и славилась своим аккордеонистом, бледным, мечтательным юношей, игравшим уж
  слишком хорошо и потому нервничавшим и заметно мрачневшим, когда мимо
  проносились машины, что случалось довольно часто. Вторая гостиница
  называлась "Плотничий