вко, когда нагибалась, чтобы взять свои пожитки; затем, не
  глядя ни направо, ни налево, устало направилась к вокзалу. Литвак снова стал
  ждать. "Козленок привязан, - вспомнил он любимое изречение Курца. - Теперь
  нам нужен лев". Он произнес что-то в свой микрофон, и ему подтвердили
  получение приказа. Он представил себе Курца - сидит сейчас в мюнхенской
  квартире, пригнувшись к маленькому телетайпу, отстукивающему сведения,
  которые поступают из фургона связи. Представил себе, как Курц машинально
  проводит тупыми пальцами по губам, нервно стирая свою извечную улыбочку;
  вытягивает толстую руку и близоруко смотрит на часы. "Наконец-то стало
  темнеть, - подумал Литвак, глядя, как густеют ранние сумерки. - Все эти
  месяцы мы так ждали темноты".
   Прошел час. Благообразный священник Уди расплатился по скромному счету и
  не спеша направился в боковую улочку, чтобы отдохнуть на конспиративной
  квартире и сменить облик. Две девушки дописали наконец свое письмо и
  попросили принести марку. Получив ее, они отбыли - для той же цели. Литвак с
  удовлетворением проследил, как их место заняла новая смена: побитый
  фургончик прачечной; двое парней, голосовавших на дороге и вздумавших хоть
  поздно, но все же пообедать; рабочий-итальянец, присевший выпить кофе и
  почитать миланские газеты. На площадь выехала полицейская машина и медленно
  сделала три круга почета, но ни водитель, ни его напарник не проявили ни
  малейшего интереса к красному "мерседесу",