з два часа машина
  уже представляется таким хламом - хуже некуда. Начинаешь мечтать о лошадях и
  о пеших прогулках. О том, чтобы вырваться из жизни на свалке металлолома
  извернуться к жизни плотской, людской. О своем кибуце и апельсиновых рощах.
  О том, что настанет день, когда весь мир наконец поймет, чем грозит ему
  пролитая еврейская кровь.
   И тогда хочется взорвать все машины твоих врагов во всем мире и сделать
  Израиль навсегда свободным.
   Или вспоминаешь, что сегодня суббота и в законе сказано: лучше спасать
  душу, работая, чем соблюдать субботу, но не спасти души.
   Или что ты должен жениться на правоверной уродине, к которой тебя вовсе
  не тянет, поселиться с ней в Херцлии, в доме, купленном с помощью закладной,
  и, безропотно народив детей, попасть в капкан.
   Или начинаешь размышлять об еврейском Боге и о параллелях в Библии с
  твоей нынешней ситуацией.
   Но что бы ты на сей счет ни думал и что бы ни делал, если ты столь же
  натренирован, как Литвак, да к тому же еще командуешь целой группой и
  принадлежишь к числу тех, для кого акции против мучителей евреев подобны
  наркотику, - ты ни на секунду не отведешь глаз от этой машины.
  
  ***
  
   Мотоцикл вернулся.
   Он стоял на привокзальной площади, судя по светящемуся циферблату часов
  Шимона Литвака, целых пять с половиной бесконечно долгих минут. Со своего
  места у окна темного гостиничного номера, всего в каких-нибудь двадцати
  ярдах по прямой от мотоцикла, Литвак наблюдал за этим мотоциклом