час ее поразило, насколько она была близка к реальности. "Тебе не
  кажется, что рот чуточку слишком растянут? - спросила она себя. - Не слишком
  ли он чувственный? И не чересчур ли раздуты ноздри? Не чересчур ли
  перетянута талия?" Ей хотелось вскочить и поддержать его, но ведь на сцене
  так можно сделать, только если это указано в ремарке. Да к тому же ей
  никогда не освободиться от Иосифа.
   И тем не менее она чуть не потеряла на секунду контроль над собой. В
  течение этой секунды она почувствовала себя в той роли, какую заставлял ее
  играть Иосиф: она была спасительницей и освободительницей Мишеля, его святой
  Иоанной, его рабыней, его звездой. Она выворачивалась наизнанку ради него,
  она ужинала с ним в паршивом мотеле при свечах, она делила с ним постель, и
  вступила в ряды бойцов его революции, и носила его браслет, и пила с ним
  водку, и доводила его до исступления. и позволяла ему доводить до
  исступления ее. Она сидела за рулем его "мерседеса", она целовала его
  пистолет и провезла первоклассную взрывчатку для его преследуемых
  освободительных армий. Она праздновала с ним победу в зальцбургском отеле у
  реки. Она танцевала с ним ночью в Акрополе и наслаждалась этим миром,
  который он оживлял для нее; и ее наполнило безумное чувство вины оттого, что
  она - пусть на миг - могла почувствовать любовь к кому-то другому.
   А он был красив, очень красив, как и предсказывал Иосиф. Даже красивее. В
  нем было то, что, вопреки всему, не