до
  скорописи страстно влюбленной женщины; или строк, наспех набросанных ночью
  до смерти усталой актрисой, ютящейся в дыре и жаждущей пусть самой маленькой
  передышки; или четкой каллиграфии псевдо-образованной революционерки, не
  пожалевшей времени переписать длиннющий пассаж из Троцкого и забывшей в
  слове "странно" поставить два "н".
   Благодаря Леону, не менее точно была передана и ее манера письма: Чарли
  краснела при виде своих диких гипербол, своих неуклюжих потуг к
  философствованию, своей неуемной ярости по адресу правительства тори. В
  противоположность Мишелю, о любви она писала откровенно и красочно; о своих
  родителях - оскорбительно; о своем детстве - с мстительной злостью. Она
  увидела Чарли-романтичную, Чарли-раскаивающуюся и Чарли-суку. Она увидела в
  себе то, что Иосиф называл арабскими чертами, - увидела Чарли, влюбленную в
  свою риторику, считающую правдой не то, какая она на самом деле, а то, какой
  ей хотелось бы себя видеть. Дочитав письма до конца, она сложила обе пачки
  вместе и, подперев голову руками, заново перечитала их, уже как
  корреспонденцию: каждое его письмо в ответ на свои пять писем, свои ответы
  на его вопросы, его уклончивость в ответах на ее вопросы.
   - Спасибо, Осси, - наконец произнесла она, не поднимая головы. -
  Большущее тебе, черт побери, спасибо. Одолжи мне на минутку наш симпатичный
  пистолетик - я выскочу на улицу и застрелюсь.
   Курц расхохотался, но никому, кроме него, не было весело.
   -