нает, - возмущенно заявил Литвак, обращаясь к
  неподвижной спине Курца. - Настоящий придурок. - Голос его слегка повысился,
  задрожал. - Голландка по фамилии Ларсен, Янука вроде подцепил ее во
  Франкфурте, где она жила в коммуне, но она не уверена, потому что у нее было
  столько мужчин - разве всех запомнишь. Янука брал ее с собой в несколько
  поездок, научил стрелять из пистолета - правда, стреляет она никудышно, - а
  потом одолжил своему великому братцу для отдыха и развлечения. Вот это она
  помнит. Даже с девчонками Халиль спит всякий раз в другом месте, никогда в
  одном и том же. Она считает, что это лихо - совсем как суинг. Между делом
  эта Ларсен водила машины, подложила за своих дружков парочку бомб, выкрала
  для них несколько паспортов. Из дружеских чувств. Потому что она анархистка.
  И потому что придурок.
   - Милая девушка, - задумчиво произнес Курц, обращаясь не столько к
  Литваку, сколько к своему отражению в окне.
   - Она призналась, что участвовала в операции в Бад-Годесберге, и
  наполовину призналась в цюрихской акции. Будь у нас побольше времени, она бы
  в цюрихской целиком призналась. А вот в Антверпене - нет.
   - А в Лейдене? - спросил Курц. Теперь и у него перехватило горло, и
  Беккеру показалось, что оба мужчины страдают одним и тем же недугом -
  хрипотой.
   - В Лейдене - категорически нет, - ответил Литвак. - Нет, нет и снова
  нет. Она ездила в это время отдыхать с родителями. На Зильт. Где это Зильт?
   - У берегов северной