Германии, - сказал Беккер, при этом Литвак так на
  него поглядел, точно тот нанес ему оскорбление.
   - Из нее надо все тянуть клещами, - пожаловался Литвак, обращаясь снова к
  Курну. - Она заговорила около полудня, а в середине дня уже отказалась от
  всего, что сказала. "Нет, я никогда этого не говорила. Вы врете!" Мы
  отыскиваем нужное место на пленке, проигрываем, она все равно говорит - это
  подделка и начинает плеваться. Упрямая голландка и дурища.
   - Понятно, - сказал Курц.
   Но Литваку было мало понимания.
   - Ударишь ее - она только больше злится и упрямится. Перестаешь бить -
  снова набирает силы и становится еще упрямее, начинает нас обзывать.
   Курц развернулся, так что теперь смотрел прямо на Беккера.
   - Торгуется, - продолжал Литвак все тем же пронзительным, жалобным
  голосом. - Раз мы евреи, значит, надо торговаться. "Я вам вот это скажу, а
  вы оставите мне жизнь. Да? Я вам это скажу, а вы меня отпустите. Да?" - Он
  вдруг резко повернулся к Беккеру. - Так как же поступил бы герой? - спросил
  он. - Может, мне надо ее обаять? Чтоб она в меня влюбилась?
   Курц смотрел на свои часы и куда-то дальше.
   - Все, что она знает, - это теперь уже история, - заметил Курц. - Важно
  лишь то, что мы с ней сделаем. И когда. - Но произнес он это тоном человека,
  которому и предстояло принять окончательное решение. - Как у нас обстоит
  дело с легендой, Гади? - спросил он Беккера.
   - Все в норме, - сказал Беккер. - Россино пару дней попользовался
  девчонкой