ать только к Алексису и
  рассылаться по списку только с разрешения Курца: публичные сопоставления с
  другими происшествиями должны делаться лишь с его же одобрения.
  Почувствовав, что агент бунтует, Курц слегка отвел от уха трубку, чтобы и
  Беккер мог слышать.
   - Но, Марти, послушайте... друг мой... я, собственно, должен вас кое о
  чем спросить.
   - Спрашивайте.
   - О чем мы толкуем? Несчастный случай - это же не пикник, Марти. Мы же
  цивилизованная демократия, вы понимаете, что я хочу сказать?
   Если Курц и понимал, то воздержался от комментариев.
   - Послушайте. Я должен вас кое о чем попросить, Марти, я прошу, я
  настаиваю. Никакого ущерба, никаких жертв. Это условие. Мы же с вами друзья.
  Вы меня понимаете?
   Курц понимал, и это показал его краткий ответ:
   - Никакого ущерба германской собственности, Пауль, нанесено, безусловно,
  не будет. Разве что так, пустяки. Но никакого настоящего ущерба.
   - А жизни людей? Ради всего святого, Марти, мы же не дикари здесь! -
  воскликнул Алексис, и в голосе его вновь послышалась тревога.
   - Невинная кровь пролита не будет, Пауль, - с величайшим спокойствием
  произнес Курц. - Даю вам слово. Ни один германский гражданин не получит и
  царапины.
   - Я могу быть в этом уверен?
   - А что вам еще остается? - сказал Курц и повесил трубку, не оставив
  своего номера.
   В обычных обстоятельствах Курц никогда бы не стал так свободно говорить
  по телефону, но поскольку подслушивание устанавливал Алексис,