ксис, он считал, что
  может идти на риск.
   Литвак позвонил десятью минутами позже.
   - Давай, - сказал Курц, - зеленый свет, действуй.
   Они стали ждать: Курц - у окна, Беккер - снова усевшись в кресло и глядя
  мимо Курца на беспокойное ночное небо. Схватив шнур центральной фрамуги,
  Курц дернул, открыл ее возможно шире, и в комнату ворвался грохот транспорта
  на автостраде.
   - К чему рисковать без нужды? - буркнул он, словно поймал сам себя на
  небрежении предосторожностью.
   Беккер начал считать по солдатским нормам скорости. Столько-то нужно
  времени, чтобы посадить обоих в машину. Столько-то для последней проверки.
  Столько-то, чтобы выехать. Столько-то, чтобы влиться в поток машин.
  Столько-то, чтобы поразмыслить о цене человеческой жизни, даже жизни тех,
  кто позорит род человеческий. И тех. кто его не позорит.
   Грохот, как всегда, был оглушающий. Громче, чем в Бад-Годесберге, громче,
  чем в Хиросиме, громче, чем в любом бою, в котором Беккер участвовал. Из
  своего кресла, глядя мимо Курца, он увидел, как над землей взметнулся
  оранжевый шар пламени и исчез, погасив поздние звезды и первые проблески
  рассвета. Вслед за ним покатилась волна жирного черного дыма. Беккер увидел,
  как в воздух взлетели обломки, а вслед за ними что-то черное: колесо, кусок
  асфальта, человеческие останки - кто знает что? Он увидел, как занавеска
  ласково коснулась голой руки Курца, почувствовал дыхание горячего, словно из
  фена, воздуха. Он услышал треск сталкивающихся