сихологическими тестами
  и любовью к крутым политическим виражам. Он любил диаспору и остался ей
  верен во времена, когда большинство израильтян с застенчивым энтузиазмом
  стали рядиться в восточные одежды. Преодоление было его стихией,
  отверженность закалила его характер. При необходимости он умел сражаться на
  всех фронтах, и то, что не давалось ему сразу, в открытую, он получал,
  прибегая к хитрости. Во имя любви к Израилю. Во имя мира. Во имя
  спокойствия. И отстаивая проклятое право делать по-своему, чтобы выжить.
   На какой стадии расследования выработал он свой план, наверное, он и сам
  не мог бы сказать точно. Подобные планы возникали у него как-то подспудно,
  рожденные инстинктом неповиновения, ожидающим лишь повода, чтобы проявиться
  в действии, ему самому не совсем ясном. Пришел ли ему в голову этот план,
  когда было окончательно установлено происхождение бомбы? Или когда он
  уплетал свою pasta на холме Святой Цецилии, наслаждаясь видом Годесберга и
  сознанием того, как полезна ему может оказаться встреча с Алексисом? Нет,
  раньше. Гораздо раньше. "Это надо сделать, - говорил он каждому, кто готов
  был слушать его, говорил еще весной, по окончании особо грозного заседания
  руководства у Гаврона. - Если мы не захватим противника на его территории,
  эти шуты из кнессета и министерства обороны в пылу охоты взорвут к черту всю
  цивилизацию!" Некоторые из осведомленных лиц уверяли, что план свой он
  выработал даже раньше, просто Гаврон