окоительным
  жестом положила руку ей на плечо - мягко, неназойливо. Местербайн нагнулся,
  разглядывая Чарли, но не притронулся к ней. Его, главным образом,
  интересовало, как она плачет.
   А она повернула голову набок и подложила под щеку сжатый кулак, так что
  слезы текли вбок по щекам, а не скатывались вниз. Понаблюдав за нею,
  Местербайн постепенно вроде бы успокоился. Он вяло кивнул, как бы в знак
  одобрения, и на всякий случай постоял рядом с Хельгой, пока она помогала
  Чарли добраться до дивана, где Чарли распласталась, уткнувшись лицом в
  жесткие подушки, продолжая плакать так, как плачут только сраженные горем
  люди и дети. Смятение, ярость, чувство вины. укоры совести, ужас владели ею
  - она поочередно включала каждое состояние, как в глубоко прочувствованной
  роли. "Я знала; я не знала; я не позволяла себе об этом думать. Ах вы.
  обманщики, фашистские убийцы-обманщики, мерзавцы, убившие моего дорогого,
  любимого в этом театре жизни".
   Должно быть, она что-то сказала вслух. Собственно, она знала, что
  сказала. Даже в горе она тщательно подбирала фразы, произнося их сдавленным
  голосом:
   - Ax, вы, свиньи, фашистские мерзавцы, о господи, Мишель!
   Она помолчала, затем услышала голос Местербайна, просившего ее продолжить
  тираду, но она лишь мотала головой из стороны в сторону. Она задыхалась и
  давилась, слова застревали в горле, не желали слетать с губ. Слезы, горе,
  рыдания - все это было для нее не проблема: она прекрасно владела