техникой
  страдания и возмущения. Ей уже не надо было вспоминать о своем покойном
  отце, чью смерть ускорил позор ее исключения из школы, не надо было
  вспоминать о своем трагическом детстве в дебрях жизни взрослых людей, а
  именно к этим воспоминаниям она обычно прибегала. Ей достаточно было
  вспомнить полудикого юношу-араба, возродившего в ней способность любить,
  давшего ее жизни цель, которой ей всегда недоставало, и теперь мертвого - и
  слезы сами начинали течь из ее глаз.
   - Она явно намекает, что это дело рук сионистов, - сказал Местербайн
  Хельге по-английски. - Почему она так говорит, когда это был несчастный
  случай? Полиция же заверила нас, что это был несчастный случай. Почему она
  опровергает полицию? Опровергать утверждения полиции очень опасно.
   Но Хельга либо это уже слышала, либо не обратила на его слова внимания.
  Она поставила на электрическую плитку кофейник. Опустившись у изголовья
  дивана на колени, она задумчиво поглаживала своей сильной рукой рыжие волосы
  Чарли, убирая их с лица, терпеливо ждала, когда та перестанет плакать и
  что-то объяснит.
   Кофейник неожиданно забурлил, Хельга поднялась и стала разливать кофе.
  Чарли села на диване, обеими руками держа кружку, и слезы продолжали течь по
  ее щекам. Хельга обняла Чарли за плечи, а Местербайн сидел напротив и
  смотрел на двух женщин из глубокой тени своего темного мира.
   - Произошел взрыв, - сказал он. - На шоссе Зальцбург-Мюнхен. Полиция
  утверждает, что