ром и Маркузе, не
  говоря уже о тех нежных душах, что посвящали свои писания в основном
  жестокостям принятой в обществе потребления системы образования, кошмарам
  религии и вопиющей бездуховности, воспитываемой в детях капиталистическим
  строем. Возвращаясь к себе в Иерусалим и Тель-Авив, где также не чуждались
  споров на эти темы, Курц держался тише воды ниже травы и проводил время в
  кругу товарищей и подчиненных, занятых той же работой, что и он, обходя
  противников, прорабатывая ворохи сведений, почерпнутых в папках давно
  закрытых дел, которые он тайно, но неукоснительно извлекал на свет божий для
  новой жизни. Услыхав однажды о доме ј 11 по Дизраэли-стрит, сдаваемом за
  умеренную плату, он распорядился в целях секретности передислоцироваться
  туда всем, кто занимался интересующим его делом.
   - Слышал я, что вы нас покидаете, - кисло заметил Миша Гаврон, повстречав
  его на каком-то постороннем совещании, ибо Гаврон-Грач уже успел что-то
  пронюхать, хотя и не был в точности уверен, откуда ветер дует.
   И все же Курца было не подловить. Он сослался на автономность оперативных
  служб и раздвинул губы в упрямой улыбке.
   А на следующий день он получил удар, которого ожидал, но был не в силах
  предотвратить. Удар жестокий, но в некотором смысле поучительный. Молодой
  израильский поэт. прибывший в Голландию для получения премии Лейденского
  университета, в день своего двадцатипятилетия за завтраком был разорван на
  куски присланной ему в отель бомбой.