мысленно проследила за ее путем: от пупка к ребрам, затем - на простыню.
  Скрипнула половица, кто-то, отдуваясь, подошел к двери, а теперь смотрит в
  замочную скважину. Из-под двери выполз краешек белой бумаги. Задергался.
  Выполз побольше. Это толстяк Хамфри принес ей "Дейли телеграф".
  
  ***
  
   Она приняла ванну, оделась. И поехала медленно, выбирая менее заметные
  дороги; по пути остановилась у двух-трех лавочек, как учил ее Иосиф. Одета
  она была кое-как, волосы лохматые. Никто, глядя на ее неаккуратный вид и
  словно сонные движения, не усомнился бы, что эта женщина в глубоком горе. На
  дороге стало сумеречно: над ней сомкнулись больные вязы, старая корнуоллская
  церквушка торчала среди них. Чарли снова остановила машину и толкнула
  железную калитку. Могилы были очень старые. На некоторых сохранились
  надписи. Чарли нашла могилу, находившуюся в стороне от других. Самоубийца?
  Или убийца? Ошиблась: революционер. Опустившись на колени, Чарли
  благоговейно положила орхидеи там, где, по ее мнению, должна находиться
  голова. "Неожиданно вздумала помолиться", - решила она, входя в церковь, где
  стоял ледяной спертый воздух. В сходных обстоятельствах именно так и
  поступила бы Чарли в театре жизни.
   Она ехала неведомо куда около часа, вдруг останавливаясь безо всякой
  причины, разве что подойдет к загородке и уставится на простирающееся за ней
  поле. Или подойдет к другой загородке и уставится в никуда. Только после
  полудня Чарли уверилась,