и, вместо того, чтобы предаваться бесплодной скорби о погибших.
  Настоящая скорбь приходит потом, когда по прошествии нескольких часов, а
  иногда и раньше, люди начинают оправляться от шока.
   Силу взрыва никто из слышавших сто, даже и поблизости, в точности оценить
  не смог. Па другом берегу, в Кенигсвинтере, жителям показалось, что началась
  война; оглушенные. ошарашенные, они улыбались друг другу, словно чудом
  оравшиеся в живых соучастники преступления. "Это все проклятые дипломаты, -
  говорили друг другу местные жители, - чего от них ждать-то. Отправить бы всю
  свору в Берлин, и пусть там проедают наши налоги!" Но те, кто оказался
  совсем рядом, поначалу вообще ничего не услышали. Все, что они могли
  припомнить, если вообще способны были что-то припомнить, это как внезапно
  накренилась дорога, или как печная труба вдруг беззвучно отделилась от
  крыши, или как пронесся по дому вихрь, от которого кровь застыла в жилах,
  как он ударил их, сбил с ног, вырвал цветы из вазы, хватил вазой об стену.
  Вот звон стекол и то, с каким застенчивым шелестом падали на тротуар
  деревья, они помнили. А также сдавленные стоны людей, чересчур испуганных,
  чтобы заорать во весь голос. Словом, ясно было: они не то что ничего не
  услышали, а просто были ошеломлены и восприятие у них было нарушено.
  Несколько свидетелей вспомнили, что на кухне у французского советника громко
  звучало радио - по радио в это время передавали кулинарные рецепты. Одна
  женщина,