дисменты. Она подошла к краю галереи, заглянула вниз и к своей
  бесконечной радости увидела Иосифа, который сидел один в середине первого
  ряда. Она повернулась и ринулась к нему вниз по лестнице. Он стоял у
  последней ступеньки и ждал, протянув ей руки. Он боялся, как бы она не
  оступилась в темноте. Он поцеловал ее, поцеловал снова и снова, потом повел
  назад, на галерею, крепко держа за талию, не отпуская даже там, где лестница
  была совсем узкая; в другой руке он нес корзинку.
   Он купил копченой лососины и бутылку вина. И не разворачивая, выложил все
  на стол. Он знал, где под умывальником стоят тарелки и как включить
  электрокамин. Он прянее термос с кофе и пару стареньких одеял из логовища
  Лофти. Поставив на стол термос рядом с тарелками, он пошел проверить большие
  викторианские двери и запер их изнутри на засов. И она поняла - по
  очертаниям его спины в полумраке и свободе жестов, - что он делал это не по
  сценарию: он запирал двери, чтобы отгородиться от всего мира, кроме своего
  собственного. Он сел рядом с ней на диван и накинул на нее одеяло потому,
  что в зале стоял холод и она дрожала, не могла унять дрожь. Разговор по
  телефону с Хельгой до смерти перепугал ее, как и глаза палача-полицейского в
  ее квартире, как и все эти дни ожидания и подозрений, а подозревать - это
  много, много хуже, чем ничего не знать.
   И ей вдруг стало ясно то, что она знала всегда: невзирая на все свои
  умолчания и перекрашивания, Иосиф, по сути,