собенного. Когда же наступила заря,
  Чарли увидела змеистый след дырочек от пуль на стекле. Это было в тот день,
  когда она приготовила ребятам омлет на завтрак, а потом учила их игре в
  джинрамми на спички.
   Третью ночь она спала над подобием военного штаба. Окна были зарешечены,
  на лестнице - следы от снарядов. На плакатах дети размахивали автоматами или
  букетами цветов. На каждой площадке стояли, прислонясь к стене, черноглазые
  вооруженные люди, а вся бесшабашная атмосфера напоминала лагерь Иностранного
  легиона.
   - Наш Капитан скоро примет тебя, - время от времени мягко заверял ее
  Данни. - Он готовится к встрече. Это великий человек.
   Она уже стала понимать, что когда араб улыбается, значит, предстоит
  отсрочка. Желая чем-то занять ее мысли, Данни стал рассказывать про своего
  отца. Проведя двадцать лет в лагерях, старик, видимо, слегка тронулся от
  отчаяния. И вот как-то утром, еще до восхода солнца. он сложил свои
  немногочисленные пожитки в мешок и, ни слова не сказав своей семье,
  отправился через заграждения, устроенные сионистами, лично требовать назад
  свою ферму. Данни и его братья выскочили следом за стариком, но лишь увидели
  вдали его маленькую согбенную фигурку - он шел по долине дальше и дальше,
  пока не подорвался на мине.
   За эти четыре дня - о чудо! - Чарли все больше и больше влюблялась в них.
  Ей нравилась их застенчивость, их неиспорченность, дисциплинированность и
  власть над ней. Она любила в них и своих тюремщиков, и своих