ютились по одиннадцать
  человек. Тридцать тысяч палестинцев и бедняков-ливанцев больше полутора лет
  скрывались там от бомбежек.
   - Чьих? - спросила Чарли.
   Карим удивился. Да катаибов, сказал он. точно это само собой разумелось.
  Фашистов-маронитов. которым помогали сирийцы, ну и, конечно, также
  сионистов. Там погибли тысячи - никто не знает сколько, сказал он, потому
  что слишком мало осталось народа, чтобы их помянуть. А потом туда ворвались
  солдаты и перестреляли почти всех оставшихся. Медсестер и врачей построили и
  тоже расстреляли, а кому они были нужны: у них же не было ни лекарств, ни
  воды, ни пациентов.
   - Ты там тоже был? - спросила Чарли Карима.
   Нет, ответил он. а Ясир был.
   - В будущем больше не загорай, - сказал ей Тайех, когда на другой вечер
  приехал забрать ее. - Здесь не Ривьера.
   Этих ребят - Карима и Ясира - она больше не видела. Постепенно, как и
  предсказывал Иосиф, она познавала условия их жизни. Приобщалась к трагедии,
  и трагедия освобождала ее от необходимости заниматься самообъяснением. Она
  была оккупантом в шорах такой ее сделали события и чувства, которые она не в
  состоянии была постичь; она очутилась в стране, где уже само ее присутствие
  - часть чудовищной несправедливости. Она присоединилась к жертвам и наконец
  смирилась со своей личиной. С каждым днем легенда о ее преданности Мишелю
  становилась все более незыблемой, подтверждавшейся фактами, тогда как ее
  преданность Иосифу, хоть и не была легендой, сохранялась лишь в