и, шествие
  замыкали ребята с автоматами и с сумкой Чарли. Они прошли мимо земляной
  спортивной площадки и низких строений, которые вполне могли быть школой.
  Голубые огни горели над проржавевшими дверями бомбоубежищ. Воздух полнился
  ночными звуками эмиграции. Звучал рок и патриотические песни, и слышалось
  безостановочное бормотание стариков. Где-то ссорилась молодая пара. Их
  голоса вдруг слились во взрыве долго сдерживаемой ярости.
   - Мой отец извиняется за скромность жилья. В лагере такое правило: мы не
  должны строить ничего прочного, чтобы не забывать о своем настоящем доме. Во
  время налета, пожалуйста, не жди, когда взвоет сирена, а беги, куда все
  побегут. После налета, пожалуйста, не трогай ничего, что лежит на земле. Ни
  ручек, ни бутылок, ни приемников - ничего.
   Зовут ее Сальма, сообщила она со своей печальной улыбкой, и ее отец -
  старейшина.
   Чарли первой вошла в хижину. Это был крошечный домик, чистенький, как
  больничная палата. Там был умывальник, была уборная и задний дворик
  величиной с носовой платок.
   - Что ты тут делаешь, Сальма?
   Вопрос этот, казалось, озадачил ее. Да ведь то, что она здесь, - это уже
  само по себе дело.
   - А где ты выучила английский? - спросила Чарли.
   В Америке, ответила Сальма: она окончила университет Миннесоты по
  биохимии.
  
  ***
  
   Страшное - и в то же время поистине пасторальное - спокойствие
  появляется, когда живешь среди настоящих жертв. В лагере Чарли наконец
  познала