ала сочувствие, в котором жизнь до сих пор отказывала ей. В ожидании
  своей дальнейшей участи она влилась в ряды тех, кто ждал всю жизнь. Деля их
  заточение, она полагала, что освобождается из своего собственного. Любя их,
  она воображала, что получает их прощение за то двоедушие, которое привело ее
  к ним. Никто ее не сторожил, и она в первое же утро, проснувшись, стала
  осторожно нащупывать границы своей свободы. Похоже, их не было. Она обошла
  по периметру спортивные площадки, где мальчишки, напрягая плечики, отчаянно
  старались подражать взрослым мужчинам. Она нашла больницу, и школы, и
  лавчонки, где продавалось все - от апельсинов до большущих бутылей шампуня
  "Хед-энд-шоулдерс".
   В полдень Сальма принесла ей плоскую сырную лепешку и чайник с чаем, и,
  перекусив в хижине Чарли, они стали взбираться сквозь апельсиновую рощу на
  вершину холма, очень похожую на то место, где Мишель учил Чарли стрелять из
  пистолета своего брата. На западе и юге горизонт закрывала гряда бурых гор.
   - Те горы, на востоке, - это Сирия, - сказала Сальма, указывая через
  долину. - А вот эти, - и она повела рукой на юг и тут же, словно в отчаянии,
  уронила руку, - это - наши, и оттуда являются сионисты убивать нас.
   Когда они спускались вниз, Чарли заметила армейские грузовики под
  маскировочными сетками, а в кедровой роще - тускло поблескивающие стволы
  орудий, нацеленных на юг. Отец ее - из Хайфы, это в сорока километрах
  отсюда, пояснила Сальма. Мать погибла от пулеметной