ороги где-то между Бодминскими болотами и
  цивилизацией. Но Курц не стал задерживаться для похорон. Он со всех ног
  помчался в Израиль, на Дизраэли-стрит, нехотя приковал себя к ненавистному
  столу и стал таким же координатором, как Алексис, которого он так высмеивал.
  Иерусалим купался в ароматах, вызванных к жизни вдруг выглянувшим зимним
  солнцем, и Курц, перебегая из одного здания своей секретной организации в
  другое, отбиваясь от нападок, выпрашивая кредиты, неотступно видел перед
  собой золотой купол мечети в Старом городе на фоне ярко-голубого неба.
  Впервые Курцу это зрелище приносило мало утешения. Его боевая машина, как
  впоследствии говорил Курц, превратилась в телегу, запряженную лошадьми,
  которые тянули в разные стороны. На оперативных просторах он был сам себе
  хозяин, сколько бы Гаврон ни пытался помешать ему; дома же, где каждый
  второстепенный политический деятель и третьестепенный военный считали его
  своего рода гением разведки, у него было больше критиков, чем у пророка
  Илии, и больше врагов, чем у самаритян. И первое сражение он провел за то,
  чтобы продлить существование Чарли и, пожалуй, свое собственное - битва
  началась в тот момент, когда Курц вошел в кабинет Гаврона.
   Гаврон-Грач стоял, приподняв плечи, словно приготовившись к борьбе. Его
  лохматые черные волосы были всклокочены больше обычного.
   - Хорошо провел время? - прокаркал он. - Хорошо набил себе живот? Я вижу,
  ты там поднабрал весу.
   И тут началось. Где они,