деда, просто он не терял самообладания.
   - Потому что это нас ни к чему не ведет, Одед, вот почему. Ты что, не
  слыхал, может быть, что говорит Миша Гаврон? Есть у него выражение, я его
  очень люблю: если хочешь поймать льва, сперва постарайся хорошенько
  привязать козленка. Чьих это бредней ты наслушался? Кто это у нас такой
  вояка, вот что мне хотелось бы знать! Ты всерьез хочешь вывести из игры
  Януку, в то время как еще немножко, и мы доберемся до их главного боевика -
  лучшего из всех за многие-многие годы?
   - Он устроил взрыв в Бад-Годссберге! Вена, а может быть, и Лейден - это
  тоже он. Евреи гибнут, Марти! Heужели Иерусалиму теперь на это наплевать? И
  скольких еще мы подставим, пока будем играть в эти наши игры?
   Крепко ухватив своими ручищами Одеда за воротник куртки, Курц хорошенько
  встряхнул его. Когда он проделал это вторично, Одед больно стукнулся головой
  о стекло машины. Но Курц не извинился, а Одед не посмел выразить
  неудовольствие.
   - Они, Одед. Не он, а они, - сказал Курц на этот раз с угрозой в голосе.
  - Они произвели взрыв в Бад-Годесберге и взрыв в Лейдене. И обезвредить мы
  собираемся их, а не шестерых ни в чем не повинных немецких обывателей и
  одного глупого мальчишку.
   - Ладно, - сказал Одед и покраснел. - Пустите меня.
   - Нет, не ладно, Одед. Ведь у Януки есть друзья. Родственники. Вокруг
  него есть люди, о которых мы и понятия не имеем. Так будешь и дальше
  работать на меня?
   - Я ведь сказал - ладно.