ика-ветерана,
  пожелавшего тряхнуть стариной. "Люфтганзе" этот маршрут заказан. Он
  принадлежит только победителям, хозяйничающим в бывшей немецкой столице,
  историкам и первооткрывателям островов, а вместе с ними поседевшему в битвах
  пожилому американцу, излучающему свойственный профессионалам покой,
  американцу, совершающему это путешествие на излюбленном своем месте,
  зовущему стюардессу по имени, которое он произносит с ужасающим акцентом
  оккупантов. Так и кажется, что ему ничего не стоит завести с ней особо
  доверительные отношения и за пачку хороших американских сигарет договориться
  за спиной властей о чем угодно. Двигатель поднимает рев, и самолет взлетает,
  мигают огни, не верится, что у самолета нет пропеллеров. Ты смотришь на
  неосвещенную враждебную землю - бомбить ее иди спрыгнуть? Ты предаешься
  воспоминаниям, в которых войны путаются: по крайней мере, там, внизу, как
  это ни странно, мир остался прежним.
   Курц не был исключением.
   Он сидел у окна, устремив взгляд на что-то, заслоняемое собственным его
  отражением в ночи. и, как всегда на этом маршруте, воскрешал в памяти
  прошлое. В черноте этой ночи затерялась железнодорожная ветка, но остался
  товарный вагон, по-черепашьи медленно ползший с востока и загнанный на
  занесенный снегом запасной путь, потому что пять ночей и шесть дней по
  железной дороге движутся военные грузы, а это куда важнее Курца, его матери
  и еще ста восемнадцати евреев, втиснутых в этот вагон.