жалась его ревность, распространявшаяся на все, что он видел вокруг
  в этом ненавидимом им, ненавидимом наследственной ненавистью Берлине.
  испокон веков и поныне являвшемся колыбелью террора. Литвак направлялся в
  дешевый пансион, где, казалось, никто, и он в том числе, не знал, что такое
  сон. Но без пяти семь Литвак опять завернул на ту улочку, где оставил Курца.
  Нажав на кнопку звонка и подождав, он услышал поспешные шаги - шаги одного
  человека. Дверь открылась. Курц вышел, с удовольствием потянулся, глотнул
  свежего воздуха. Он был небрит, без галстука.
   - Ну как? - спросил его Литвак, лишь только они очутились в машине.
   - Что как?
   - Что он сказал? Возьмется он за это или хочет жить-поживать в Берлине,
  поставляя тряпки заезжим полячкам?
   Курц искренне удивился. Он как раз собирался поглядеть на часы и
  выворачивал себе руку, одновременно отводя манжет жестом, так
  загипнотизировавшим в свое время Алексиса, но, услыхав вопрос Литвака, он
  забыл о часах.
   - Возьмется ли? Шимон, он ведь израильский офицер! - И улыбнулся вдруг -
  так тепло, что Литвак от неожиданности тоже улыбнулся ему в ответ. -
  Поначалу, правда, Гади сказал, что предпочел бы и дальше совершенствоваться
  в своей новой профессии. Так что пришлось припомнить, как хорошо он
  действовал в шестьдесят третьем, когда его перебросили через Суэц. Тогда он
  возразил, что план наш не годится, после чего мы подробно обсудили все
  неудобства жизни нелегала в Триполи,