ный рацион европейского христианства, он, видимо, решил как следует
  глотнуть ислама. Он посетил мечеть Сулеймана Великолепного - его видели там
  молящимся раза три, видели, как он чистил ботинки на зеленой аллее возле
  Южной стены. Он выпил несколько стаканов чая в обществе двух тихих мужчин,
  тут же сфотографированных, но так и не опознанных - как оказалось, то были
  случайные люди, агентам вовсе не интересные.
   В сквере на площади Султана Ахмеда он посидел на скамейке между лиловых и
  оранжевых цветочных клумб, одобрительно глядя на купола и минареты вокруг и
  на стайки американских туристов, а вернее - туристок, хихикающих
  старшеклассниц в шортах. Но что-то удержало его от того, чтобы подойти к ним
  - хотя такой поступок и был бы вполне в его характере, - подойти, поболтать,
  посмеяться вместе, чтобы поближе познакомиться. Он накупил слайдов и
  открыток у мальчишек-торговцев, ни капли не смущаясь бешеными ценами.
  Побродил по храму святой Софии, с одинаковым удовольствием разглядывая как
  византийские достопримечательности времен Юстиниана, так и памятники
  турецкого владычества; в отчетах нашлось место даже возгласу искреннего
  удивления, которое вызвали у него колонны, вручную доставленные из
  Баальбека, города в стране, которую он так недавно покинул.
   Но самое пристальное внимание вызвала у него мозаика с изображениями
  Августина и Константина, вручающих леве Марии судьбу своей церкви и города,
  так как именно в этом месте храма