ми особой расы,
  а судя по угрюмости их, они словно догадывались, что окружающие это видят.
  Когда вдруг, взявшись за руки и не сказав никому ни слова, они направлялись
  к хижине, все понимали, что они находятся в когтях страсти, столь же
  мучительной, как и неразделенная боль. Но когда между ними происходили
  баталии, как это случилось и накануне вечером, то нежные души, вроде Уилли и
  Поли, так отчаянно пугались их ярости, что всегда старались улизнуть
  куда-нибудь до тех пор, пока не отгремит гроза. А в этот раз улизнула сама
  Чарли - ретировалась в темный угол чердака и залечивала свои раны.
  Проснулась она, однако, ровно в шесть и решила сходить выкупаться, а потом
  побаловать себя в поселке газетой на английском языке и завтраком. Она
  покупала "Геральд трибюн", когда появился этот призрак - чистейшей воды
  мистика.
   Это был тот тип в красном клубном пиджаке с металлическими пуговицами. Он
  стоял позади нее совсем близко и, не обращая на нее внимания, выбирал
  какую-то книжицу. Но теперь на нем не было красного пиджака, а была футболка
  с короткими рукавами и вдобавок шорты и сандалии. И все же это, вне всякого
  сомнения, был он. Те же стриженые под ежик черные с проседью волосы,
  спускающиеся мыском на лоб, тот же внимательный взгляд карих глаз, словно бы
  любезно извиняющий чужие страсти, взгляд этот, как неяркий свет фонарика,
  устремлялся к ней из первого ряда партера ноттингемского Барри-тиэтр целых
  полдня - сначала на утреннике,