ем на вечернем спектакле, - он не отпускал
  Чарли, провожая каждый ее жест. Лицо - такие черты с годами не оплывают и не
  грубеют, в них есть окончательность печатного оттиска. Лицо, в отличие от
  неуловимости актерских масок, как это показалось Чарли, четко отражающее
  живую жизнь, индивидуальность - сильную и определенную.
   Она играла "Святую Иоанну" и злилась на Дофина, бесстыдно тянувшего на
  себя внимание публики и срывавшего ей все монологи. Поэтому она и заметила
  его лишь во время последней картины, он сидел в первом ряду полупустого зала
  в группе школьников. Если бы не плохой свет, она бы и тогда не разглядела
  его, но их осветительная аппаратура застряла в Дерби, дожидаясь пересылки, и
  софиты на этот раз не ослепили ее. Поначалу она приняла его за школьного
  учителя, но дети покинули зал, а он остался на месте, погруженный в чтение
  не то текста пьесы, не то предисловия к ней. И на вечернем спектакле, когда
  поднялся занавес, он был тут как тут, все на том же месте в центре первого
  ряда и все так же не сводил с нее глаз. Спектакль окончился, занавес упал, и
  ее возмутило, что его отнимают у нее.
   А несколько дней спустя в Йорке, когда она и думать забыла о нем, ей
  вдруг явственно почудилось, что он опять в зале, хотя она и не была в этом
  уверена, потому что свет был теперь нормальный и перед глазами расплывалась
  дымка. Но в перерыве между спектаклями он ушел. И все же, хоть убейте, это
  был он, на том же месте, в центре первого ряда, так же пожирал ее глазами,