м для рисования, когда в наполненном дымом воздухе он принимался
  очерчивать предметы, о которых говорил. Он то и дело отдавал должное печали
  Эйвери, погружая подбородок внутрь воротника и бросая интимно-сочувственный
  взгляд из-под нахмуренных бровей. Вначале он рассказал обстоятельства
  происшествия, с утомительными подробностями расхваливая усилия полицейских в
  поисках машины, часто упоминал личную озабоченность начальника полиции,
  известного англомана, и выразил убеждение, что преступник будет найден и
  наказан по всей строгости финского закона. Некоторое время он говорил о
  своей любви к англичанам, восхищался королевой и сэром Уинстоном Черчиллем,
  рассуждал о преимуществах финского нейтралитета и наконец перешел к
  разговору о покойнике.
   Вскрытие, с гордостью говорил он, завершено, и мистер прокурор (его
  собственные слова) объявил, что обстоятельства смерти мистера Малаби не дают
  повода для подозрений, несмотря на значительное присутствие в крови
  алкоголя. Бармен в аэропорту говорил о пяти порциях Штайнхегера. Он
  повернулся к Сазерлэнду.
   - Он хочет видеть брата? - спросил он, явно предполагая особый такт в
  обращении в третьем лице.
   Сазерлэнд смутился.
   - Это как мистер Эйвери, - сказал он, как если бы дело было вне его
  компетенции. Оба посмотрели на Эйвери.
   - Пожалуй, нет, - сказал Эйвери.
   - Есть у нас одно затруднение. С установлением