йте. Если вы желаете
  культивировать свои эмоции - отправляйтесь в другое место, где вам никто не
  будет мешать. Нам слишком много лет, чтобы возиться с такими людьми, как вы.
   Эйвери продолжал слышать голос Сары, продолжал видеть ряды домишек, над
  которыми повис дождь; он попробовал представить свою жизнь с Сарой без
  Департамента. Он понял, что уже слишком поздно: так же, как было всегда,
  потому что он пошел к ним за тем малым, что они могли ему дать, а они
  забрали у него то малое, что у него было. Он чувствовал, как усомнившийся в
  вере священнослужитель, что то, что содержалось в его сердце, было надежно
  заперто в том уголке, куда он прежде мог отступить: теперь такого уголка не
  было. Он посмотрел на Леклерка, потом на Холдейна. Они были его коллеги.
  Узники молчания, они втроем работали бок о бок, прокладывали путь в
  безводной пустыне я любое время года, чужие люди, нуждающиеся друг в друге
  на заброшенной земле, утратившей веру.
   - Вы слышали, что я сказал? - сурово спросил Холдейн.
   Эйвери пробормотал:
   - Извините.
   - Вы не были на войне, Джон, - мягко сказал Леклерк. - Вы не понимаете,
  как это бывает. Вы не понимаете, что такое воинский долг.
   - Я знаю, - сказал Эйвери. - Извините. Я хотел бы взять машину, не более
  чем на час... что-то послать Саре, если можно.
   - Конечно.
   Он обнаружил, что забыл о подарке для Энтони.
   - Извините, - опять сказал он.
   -