а.
  Рассказ он вел с таким спокойствием, будто все это касалось вовсе не его:
  может, он слышал это по радио. Он попал в плен, бежал, несколько дней ничего
  не ел, кого-то убил, потом его прятали и тайно переправили обратно в Англию.
   И тем не менее рассказывал он хорошо, может быть, потому, что война так
  много значила для него; может быть, потому, что это была правда, но, как и у
  той римской вдовы, которая рассказывала о гибели мужа, страстность осталась
  только в самом повествовании, в сердце огонь потух. Он говорил будто по
  принуждению, но искусственность речи - в отличие от речи Леклерка, -
  казалось, не была связана с желанием произвести впечатление, скорее он хотел
  что-то скрыть. Он выглядел очень замкнутым человеком, боявшимся сказать
  лишнее о себе, одиноким, отвыкшим от людей. Может быть, он и нашел в жизни
  какую-то точку опоры, но у него еще не было в ней своего места. Говорил он
  чисто, но по его выговору сразу было видно, что он иностранец, - он слишком
  отчетливо произносил слова, не смазывая звуков; впрочем, добиться
  естественного произношения далеко не так просто. Он говорил как человек,
  хорошо знакомый с английской жизнью, но все-таки здесь чужой.
   Холдейн вежливо слушал. Когда Лейзер кончил, он спросил его:
   - Вы не знаете, почему они выбрали именно вас?
   Их разделяло слишком большое расстояние.
   - Мне никто не говорил, - бесхитростно сказал он, как будто спросить