сно, что Лейзер смотрит на Холдейна, как
  больной на доктора, как грешник на священника. Было что-то неестественное в
  том, что он черпал силы от такого болезненного человека.
   Холдейн делал вид, что не замечает его. Он упрямо придерживался своих
  привычек: ежедневно разгадывал до конца очередной кроссворд. Из города ему
  доставили ящик бургундского вина в небольших бутылках, и он непременно
  выпивал одну за обедом, пока они слушали пленки. Его отчуждение было
  настолько демонстративным, что можно было подумать - присутствие Лейзера
  вызывало у него отвращение. Но чем равнодушнее, чем высокомернее становился
  Холдейн, тем сильнее тянуло к нему Лейзера. Лейзер, по каким-то одному ему
  известным загадочным признакам, видел в Холдейне воплощение английского
  джентльмена, и все, что тот говорил или делал, только укрепляло его в этой
  роли.
   Холдейн приосанился. В Лондоне у него была медленная походка: он
  осторожно ходил по коридорам Департамента, будто на каждом шагу боялся
  споткнуться; клерки и секретарши нетерпеливо топтались позади, не решаясь
  обогнать его. В Оксфорде у него появилась живость, которая удивила бы его
  лондонских коллег. Его высохшее тело ожило, сутулая спина стала прямее. Даже
  его враждебность приобрела начальственный отпечаток. Остался только кашель,
  по-прежнему жестоко разрывавший его узкую грудь, от которого на его впалых
  щеках держались красные пятна,