ожно, даже догадывались, что
  вдвоем образовали для Лейзера полюса абсолютной власти: первый - своей
  педантичной верностью принципам, которые Лейзеру было никогда не понять;
  второй - открытостью молодости, мягкостью и податливостью.
   Он любил поговорить с Эйвери. Он рассказывал о женщинах или о войне. Он
  был уверен - это раздражало Эйвери, но не более того, - что если мужчине лет
  тридцать пять, женат он или нет, он обязательно ведет разнообразную любовную
  жизнь. Вечером они надевали пальто и быстрыми шагами направлялись в паб в
  конце улицы. Он ставил локти на столик, приближал к Эйвери возбужденно
  сияющее лицо и в мельчайших подробностях рассказывал о своих подвигах.
  Рассказывал не из тщеславия, а как друг. Эти признания и откровения,
  правдивые или выдуманные, постепенно создавали в их отношениях особую
  близость. О Бетти он никогда не упоминал.
   Эйвери изучил лицо Лейзера с доскональностью - большей, чем память. Он
  знал, как настроение меняло черты, как от усталости и огорчения кожа на его
  скулах стягивалась кверху, а не книзу, как у него поднимались уголки глаз и
  рта - от этого славянское лицо Лейзера становилось еще более чужеватым.
   От соседей или клиентов он перенял некоторые лишенные смысла обороты,
  которые ему как иностранцу пришлись по душе. Например, он говорил об
  "удовлетворении до какой-то степени", для солидности используя безличную
  конструкцию.