том. Приземляюсь - а они тут как тут: двое мужчин и женщина. Сказали
  пароль, я отвечаю и иду с ними к дороге, где спрятаны велосипеды. Времени,
  чтобы схоронить парашют, нет, да мы и не думаем об этом. Находим дом, мне
  дают там поесть. После ужина поднимаемся наверх, где стоит рация. А
  расписания передач не было, Лондон в то время принимал круглосуточно. Дают
  мне текст: я отстукиваю позывной: "Вызываю TYR, вызываю TYR" - и передо мной
  текст, двадцать одна группа, по четыре буквы.
   Он остановился.
   - Ну?
   - Они следили за текстом, понимаете; им нужно было узнать, где я давал
  условный сигнал. Он шел на девятой букве, вместо нее я повторял восьмую. Они
  дождались, когда я кончил передавать, и кинулись на меня, один принялся
  бить, в доме вдруг стало полно людей.
   - Кто же это был, Фред? Кто?
   - Сейчас невозможно сказать. Разве узнаешь? Это совсем не просто.
   - Но Боже мой, чья была вина? Кто это сделал? Фред!
   - Кто угодно. Невозможно сказать. Со временем вы поймете.
   Его словно это перестало интересовать.
   - Сейчас вы идете один. Никому о вас не говорили. Никто вас не ждет.
   - Да. Это верно. - Он стиснул ладони; сгорбленная, маленькая, озябшая
  фигура. - На войне было легче, потому что даже в самом тяжелом положении мы
  думали, что в один прекрасный день мы победим. И если немцы нac брали, мы
  думали: "Придут свои и освободят, сбросят десантников или прорвутся в
  немецкий