кабинет сквозь ткань занавесок проскальзывал
  солнечный луч, не согревая и не раскрывая их тайн. Он будет помнить и это
  зимнее утро, рассвет, почерневший фасад, уличные фонари, отблескивающие в
  каплях дождя на покрытых сажей окнах. Во всяком случае, особняк ему
  вспоминался не как учреждение, где он работал, а как дом, где он жил.
   Он обогнул здание по дорожке, позвонил и стал ждать, когда Пайн откроет
  дверь. В окне Леклерка горел свет.
   Он показал Пайну пропуск. Вероятно, оба подумали о войне: Эйвери - о том,
  что знал из книг, Пайн - о том, что знал по собственному опыту.
   - Хороша луна. сэр, - сказал Пайн.
   - Да. - Эйвери вошел в дом.
   Заперев дверь, Пайн последовал за ним.
   - В свое время такую луну ребята крыли самыми последними словами.
   - Это точно, - рассмеялся Эйвери.
   - Слыхали про матч в Мельбурне, сэр? Брэдли вышел из игры с тремя очками.
   - Боже мой, - мягко сказал Эйвери. Он не любил крикет.
   На потолке вестибюля горела синяя лампа, напоминавшая ночное освещение в
  викторианской больнице. Эйвери поднимался по лестнице, ему было холодно и
  неуютно. Где-то раздался звонок. Странно, что Сара не слышала телефона,
  когда позвонил Леклерк.
   Леклерк ждал его.
   - Нам нужен человек, - сказал он. Он говорил машинально, как бы на ходу.
  Настольная лампа освещала досье перед ним.
   Это был маленький человечек, гладенький и очень мягкий; одним словом,
  кот, лоснящийся