упными пальцами тщательно
  разгладил на колене. В кармане нашел карандаш и стал затачивать, не
  сдвигаясь с края кровати, где сидел, чтобы не смялся шелк. Дважды грифель
  ломался, стружки собирались на полу между ног. Он начал писать в блокноте
  заглавными буквами - так заключенный пишет жене - и каждый раз, когда ставил
  точку, обводил ее кружком, как его учили много лет назад.
   Когда донесение было составлено, после каждой второй буквы он прочертил
  вертикальную линию в асе пары букв обозначил снизу цифровым эквивалентом в
  соответствии с таблицей, которую держал в голове: иногда ему приходилось
  прибегать к мнемонической рифме, чтобы вспомнить числа; порой память
  подводила, тогда он стирал цифры и начинал сначала. Когда он закончил, он
  разделил цифровую строку на группы по четыре и каждую из них вывел из групп
  на шелковой ткани; наконец превратил цифры снова в буквы и выписал
  результат, разделив их на группы по четыре знака.
   Страх, как застарелая боль, опять охватил его. Любой звук заставлял
  настороженно вглядываться в дверь, рука переставала писать. Но он не слышал
  ничего, внушающего опасения: только поскрипывание стареющего дома, как шум
  ветра в корабельных снастях.
   Он посмотрел на законченное донесение, понимая, что оно слишком длинное,
  что, если бы он составил его иначе, если бы голова лучше работала, он мог бы
  сделать его короче, но именно сейчас у него не было