го рука сновала в раскрытом блокноте. То и дело он что-то
  неразборчиво бормотал, шептал какие-то буквы или покачивал головой, пока
  составление донесения не замедлилось или только так казалось, потому что
  рука с карандашом замирала и он напряженно вслушивался, потом тщательно
  вырисовывал по одной каждую букву. Он посмотрел на часы.
   - Ну, давайте, Фред, - воскликнул он. - Давайте, переключайте, уже почти
  три минуты. - Но донесение все шло и шло, буква за буквой, и на простоватом
  лице Джонсона появилось выражение тревоги.
   - Что происходит? - требовательно спросил Леклерк. - Почему он не меняет
  частоту?
   Вместо ответа Джонсон воскликнул:
   - Заткните ваш передатчик, Фред, ради Бога, заглохните.
   Леклерк нетерпеливо потрепал его за плечо. Джонсон отвел один наушник в
  сторону.
   - Почему он не меняет частоту? Почему он все еще передает?
   - Он, наверно, забыл! Он никогда не забывал при подготовке. Я знаю, что
  он медлителен, но Боже! - Он продолжал автоматически писать. - Пять минут, -
  пробормотал он. - Пять кошмарных минут. Уберите ваш поганый кварц, возьмите
  другой!
   - А нельзя ему сказать?
   - Конечно, нет. Невозможно. Он не может вести прием и передачу
  одновременно!
   Все стояли или сидели с окаменевшими лицами. Джонсон обернулся к ним и
  сказал умоляющим тоном:
   - Я говорил ему, и не раз, много раз. Это самоубийство - то, что он
  делает! - Он посмотрел на часы.