осилась музыка. Они поднялись еще на два пролета и остановились
  перед наполовину застекленной зеленой дверью. На ней была цифра из белой
  искусственной резины - 34. Леклерк снял шляпу и вытер пот со лба. С такими
  же жестами он, наверно, входил в церковь. Дождь был сильнее, чем им
  казалось; их пальто были совсем мокрые. Он нажал кнопку звонка. Вдруг Эйвери
  стало очень страшно, он взглянул на Леклерка и подумал: "Ты все дело затеял
  - ты ей и скажи".
   Музыка стала будто громче. Они напрягали слух, чтобы уловить еще
  какой-нибудь звук, но напрасно.
   "Почему вы дали ему имя Малаби?" - вдруг спросил Эйвери.
   Леклерк опять нажал на звонок; и тут они оба услышали писк, что-то
  среднее между всхлипыванием ребенка и жалобным воем кота, сдавленный,
  какой-то металлический вздох. Леклерк сделал шаг назад, а Эйвери схватил
  бронзовый молоток с ящика для писем и с силой ударил им. Когда эхо затихло,
  они услышали, что кто-то шел к двери, словно нехотя, но мягко ступая; потом
  звук отодвигаемого засова, отпираемого замка. Затем они услышали опять, уже
  громче и более явственно, тот же самый жалостливый монотонный звук. Дверь
  приоткрылась на несколько дюймов, и Эйвери увидел ребенка, хилую, бледную
  девочку не старше десяти лет. На ней были очки в металлической оправе, как у
  Энтони. У нее в руках была кукла с нелепо вывернутыми ручками и ножками и
  крашеными глазенками, которые таращились