г сказать Вудфорду, чтобы тот позвонил сам, но не
  хватило смелости. Трубку взяла сестра Холдейна. Холдейн лежал в постели, его
  грудь разрывал кашель; он отказался сообщить ей телефон Департамента. Взгляд
  Эйвери скользнул по календарю, и вдруг он понял, почему Вудфорд так
  разволновался: начало квартала, Холдейн мог, не предупредив Вудфорда,
  поступить на новую работу в другое место и уйти из Департамента. Спустя день
  или два, когда Холдейн появился вновь, Вудфорд стал проявлять к нему
  необычную теплоту, мужественно заставляя себя не замечать его выходок; он
  был благодарен ему за возвращение. Через некоторое время Эйвери охватил
  страх. Вера его была поколеблена, он возвращался мыслями к тому, во что
  верил.
   Он заметил, что они приписывали друг другу легендарные качества, - это
  был заговор, в котором участвовали все, кроме Холдейна. Леклерк, например,
  представляя Эйвери сотруднику вышестоящего Министерства, редко когда
  воздерживался от замечания: "Из наших звезд Эйвери - самая яркая"; или -
  чинам повыше: "Джон - моя память. Спросите у Джона". Они легко прощали друг
  другу ошибки, потому что не допускали мысли, ради своего же спокойствия, что
  в Департаменте было место для дураков. Он понял, что Департамент
  предоставлял укрытие от сложностей современной жизни, там еще существовали
  государственные границы. Служащие Департамента, наподобие монахов, придавали
  ему,