вышла женщина в зеленом халате, сняла шапочку и марлевую повязку с лица,
  подошла к Гурову и сказала:
   - Дайте закурить.
   Гуров вытряхнул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой. Женщина сильно,
  по-мужски, затянулась и сказала:
   - Мы не боги. Шесть пулевых ранений, из которых два смертельных. Чудо,
  что вы ее вообще довезли.
   - Спасибо, - ответил Гуров и тоже закурил.
   - Что? - женщина поперхнулась. За что же спасибо?
   - Вы старались.
   Женщина посмотрела на Гурова внимательно и спросила:
   - А вам самому не надо зайти в операционную? - Она тронула уже засохшую
  кровь на груди Гурова, взяла его окровавленную РУКУ.
   - В операционную мне не надо. А к психиатру я обращусь завтра. Это ее
  кровь.
   - Туалет направо по коридору, - сказала женщина. - Идите и умойтесь.
   В туалете он посмотрел на себя в зеркало, увидел, что лицо тоже в крови,
  видимо, он вытирал пот, и кровь с ладони попала на лицо.
   Гуров привез девочку к себе домой. По дороге она треснувшим голосом
  произнесла только одну фразу:
   - Маму убили?
   Гуров не ответил. Он не знал, как объяснить происшедшее.
   Яна швырнула сумку на диван и села в уголке, поджав ноги, словно зверек,
  спрятавшийся в норку.
   Он прошел в ванную, снял заскорузлую рубашку, умылся, переоделся и вышел
  к девочке, как приговоренный к казни на эшафот. Ему надо было слишком многое
  объяснить, и что бы он ни говорил, его слова будут звучать как оправдание,
  хотя виноват он был лишь в том, что позволил