золяторах и
  сразу понял, что те деньги, что отбашлял адвокат тюремщикам, свою роль
  сыграли.
   Он сторожко вошел в камеру.
   Всего-то трое нар; на них - вот чудо!
   - не пятнадцать, не десять, а только два человека. Верхняя, третья, - как
  это здесь говорят? шконка?
   - пуста.
   Однако: вонь параши; запашок немытых тел; тусклый свет; ободранные
  стены... "Пожалуй, Бутырка - самый дорогой отель в мире, - подумалось
  Соломатину.
   - За сутки постоя берут штуку "зеленых".
   Дороже, чем люкс в парижском "Ритце".
   В том, что более одних суток он здесь не проведет, Соломатин не
  сомневался.
   Дверь за ним с грохотом захлопнулась.
   Двое обитателей камеры не обратили на новичка ни малейшего внимания.
   Один спит, прикрыв глаза рукой; другой сидит по-турецки на нарах и
  болезненно раскачивается: то ли наркоман в ломке, то ли зубы болят.
   Оба в фирменных спортивных костюмах; тот, что помоложе (наркоман?) в
  "Найке"; другой, постарше (спящий), - в "Адидасе".
   Интеллигентные на вид люди.
   Бить, прописывать или опускать Соломатина, судя по всему, не собираются.
   Впрочем, им даже вдвоем с ним не справиться: даром ли он в комсомольской
  своей юности был мастером спорта по самбо; зря, что ли, сейчас по
  воскресеньем играет в футбол с мужиками