Солнце" бара, где иногда водился настоящий сухой "Мартини". Здесь они
  проведут полчаса, и Локателли наверняка вытащит из кармана украшенную
  автографом фотографию ушедшего в небытие дуче в каком-то странном котелке,
  которую он всегда при себе носит. "Человек, с которым были связаны все наши
  надежды, - скажет он, качая головой. - Самый оригинальный философ после
  Платона". И Брэдли из вежливости согласится с ним.
   Свернув на обочину, он выключил мотор и весело хлопнул Локателли по тощей
  ляжке.
   - Не унывай, Джон. Я, может, сумею выхлопотать тебе отпуск по болезни,
  если хочешь, конечно, и ты съездишь домой, но только после великого события.
  Только после события.
   Марко быстро, насколько позволяла толпа, миновал проспект Виктора
  Эммануила и, зайдя в пивную "Венеция", остановился чуть поодаль от остальных
  посетителей, угощавшихся пойлом из жареных орехов. Ему же подали крошечную
  чашечку настоящего кофе, ибо бармен хоть и мало его знал, но чутко улавливал
  исходящие от человеческой души токи. На стеклянной стойке лежали ряды
  маленьких пирожных из марципанов и яичного желтка. Марко взял пирожное, в
  два приема проглотил его и тщательно обтер кончики пальцев бумажной
  салфеткой. Бармен крутился поблизости, поднятием бровей почтительно
  вопрошая, не угодно ли еще кофе, но Марко покачал головой. Ему не о чем было
  говорить с этим елейно подобострастным молодым человеком за стойкой. Для
  Марко этот человек и его