след за ним по трапу, из восточных предместий
  отчетливо доносилась ружейная стрельба: последние остатки правительственных
  войск, прежде чем бросить оружие и разбежаться по домам, нервно и
  беспорядочно палили по любому движущемуся предмету. Спина выпил чашку кофе
  со старшим помощником, который приходился ему дальним родственником,
  поблагодарил его, забрал чемоданы и с помощью начальника таможни и
  нескольких матросов перенес их в свой "кадиллак", который ждал на пристани.
   В это ласковое тропическое утро, наполненное громыханием лебедок, криками
  чаек, летавших над отбросами с судов, перезвоном церковных колоколов и
  приближавшейся стрельбой, для Спины наступал конец целой эпохи. Мысленно он
  представлял себе директора таможни в тюрьме на острове Пинос. Накануне он
  позвонил начальнику тюрьмы и договорился о переводе Боначеа Леона в
  отделение для политических заключенных с тем, что все его документы будут
  переписаны на имя узника, содержавшегося в тюрьме без суда и следствия по
  весьма неопределенному обвинению в том, что он представляет опасность для
  режима, которому, впрочем, суждено было вот-вот рухнуть. За это начальнику
  тюрьмы были обещаны гостеприимство и деньги в Майами, но какое-то шестое
  чувство подсказывало Спине, что вряд ли этот человек с репутацией жестокого
  тюремщика доживет до награды.
   Проходили недели, и все шло своим чередом. Желающая веселиться во что бы
  то ни стало Гавана устраивала