из машины и очутились в самой середине шумящей толпы. Куда девалась
  присущая сицилийцам сдержанность! Люди весело окликали друг друга, стараясь
  перекрыть игрушечные дудки и свистульки, звуки шарманок и крики балаганных
  зазывал. Молодые фермеры состязались в верховой езде на мулах, притворяясь,
  будто не умеют ими править. От толпы пахло кожей, коровьим потом,
  веревочными подошвами и дымом очага. Было много женщин с грудными
  младенцами. Интересно, подумал Брэдли, есть ли какой-то политический смысл в
  том, что на голове у большинства мальчишек красные бумажные пилотки?
   Вскоре они увидели, что люди собрались вокруг огромного валуна, с плоской
  вершины которого оратор обращался к толпе. Кремона уже начал свою речь. Он
  был партизаном, героем трех схваток с немецкими фашистами в районе Удине,
  потерял там кисть руки, был взят в плен, гестапо пытало его в бараках
  Пальмановы, но он сумел оттуда бежать и вновь принял командование бригадой
  Гарибальди. Сейчас вместе с восемью своими спутниками он стоял под красным
  знаменем, засунув протез в карман куртки, и усиленно жестикулировал здоровой
  рукой, словно отгонял назойливого москита. На таком расстоянии было трудно
  разобрать, о чем говорил герой своим тонким высоким голосом. В ожидании
  операции нервы у Локателли опять начали сдавать: у него схватило живот.
   Было уже четверть десятого, операция задерживалась на пятнадцать минут.
  Брэдли то и дело поглядывал на часы, опасаясь,