старел для того образа жизни, который был вынужден вести. Его нервная
  система не могла выдержать такого напряжения и такой нагрузки. Или он был не
  в состоянии глядеть в лицо кое-каким фактам. Да нам ли судить?
   - Он был приятный человек. Я видел его в Центре. Он приезжал читать нам
  лекцию.
   - Один из лучших, - согласился Брэдли, - только сентиментальный, может,
  чересчур сентиментальный для нашей работы. Вы, наверное, слышали о крупной
  сделке с Муссолини, в которой он почти добился успеха. Мы все были большими
  поклонниками Джона Локателли. Я уверен, что у него сдали нервы.
   - Он до конца оставался идеалистом, - сказал Фергюсон и нахмурился: опять
  у него по неосторожности вырвалось выражение из того мира, от которого он
  отрекся. - Он был человеком искренним, - поправился он.
   - Локателли позволил себе роскошь сохранить совесть, - сказал Брэдли. -
  Что заставляло его балансировать на туго натянутом канате. Куда лучше отдать
  свою совесть родине на сохранение. - И оба расхохотались.
   - Он, по-видимому, не мог пережить того, как предали Джентиле, -
  предположил Фергюсон.
   - Вполне возможно. Он был простым солдатом и жил мифами прошлого.
   - В Центре говорят о таких делах.
   - О каких?
   - Как, например, история с Джентиле.
   - Все еще толкуют об этом?
   - Мифы нашего времени, - сказал Фергюсон. - Слушаешь их и забываешь,
  потому что не веришь в них. А потом вдруг оказываешься в таком вот месте
  вроде этого, и все становится