мели дело лишь с землей и ее плодами, а Спине принадлежала целая империя
  запретных наслаждений. У них в подчинении было сто человек, а Спина
  командовал десятью тысячами. Члены сицилийского Общества чести оставались в
  душе фермерами, в то время как Спина был одновременно и финансистом, и
  политическим деятелем, и генералом, пока его на некоторое время не убрали со
  сцены. По этой причине, когда ему пришлось вернуться на родину, его поначалу
  приняли с настороженной сдержанностью, но он пустил в ход свое обаяние,
  улыбался, льстил, обхаживал, и в конце концов сицилийцы смягчились и почти
  простили ему огромный гангстерский автомобиль и бриллиантовые перстни. Люди
  из Общества чести утешали себя тем, что в Сицилии нет ничего такого, ради
  чего Спина задержался бы на родине надолго. Он был чересчур блестящим,
  чересчур ярким. Не могли они понять и дерзкого демократизма его манер,
  который их смущал, как смутил и Марко, ибо лишал их возможности в должной
  форме проявить уважение, что было одним из условий благополучия и
  спокойствия жителей Сицилии, каждый из которых ожидал такого же уважения от
  нижестоящих.
   - Я говорил со стариком о тебе, Риччоне, - сказал Спина. - И услышал
  немало хорошего. Жаль, что все складывается так неудачно.
   Марко опять почувствовал неловкость. Было бы лучше всего обратиться к
  Спине по имени, предварив его титулом "Дон", но он не мог вспомнить, как
  зовут Спину, и знал: чем больше он