тянуло ему руку помощи, положило конец его страшному существованию в
  Компамаро. Оно освободило его от присущей крестьянам рабской покорности, что
  была у него в крови, и наградило холодной, но брызжущей через край
  самоуверенностью, вызывавшей уважение у всех, кто имел с ним дело. Он считал
  себя обязанным разделить презрение Спины, и в то же время оно причиняло ему
  боль, словно заразив способностью осуждать и сомневаться.
   - И ты даже не представляешь, зачем тебя вызвали?
   - Понятия не имею, сэр.
   - Я слышал, что ты надежный парень. И мозги у тебя есть, мне сказали. И
  не будешь скулить, даже если тебе придется туго. За тобой послали, потому
  что ты попал в беду. Знаешь, почему кое-кто из этих деятелей жаждет
  поджарить тебе одно место?
   - Нет, сэр.
   - Я тебе скажу. Тебя обвиняют в том, что несколько лет назад ты взял на
  прицел некоего Бенедетто Джентиле, который затем погиб при трагических
  обстоятельствах. Скажу откровенно: если тебя признают виновным, ты знаешь,
  что тебя ждет.
   Марко облизал губы. Страх, который может принимать, как и любовь, разные
  обличья, коснулся его кончиками своих холодных пальцев. Сейчас это было
  мучительное нежелание умереть. В юности, когда он попал в руки марокканцев,
  он не испытывал такого страха; тогда жизнь представлялась ему чем-то простым
  и бесформенным, не имевшим ни определенного начала, ни конца. Теперь же она
  была связана с жизнью его жены и детей. Их существование целиком